Семейные ценности

тка, ты думаешь, что это я вас спасла? – спросила Петровна, задумчиво глядя в одну точку, - нет это вы меня спасли, да разве я жила все это время, нет, так, просто занимала чужое место на этой земле, а вы с Ксюшей и своей Булькой мне глаза открыли, на то, что такое настоящая жизнь. Вы уж не бросайте…

тка, ты думаешь, что это я вас спасла? – спросила Петровна, задумчиво глядя в одну точку, - нет это вы меня спасли, да разве я жила все это время, нет, так, просто занимала чужое место на этой земле, а вы с Ксюшей и своей Булькой мне глаза открыли, на то, что такое настоящая жизнь. Вы уж не бросайте меня, не знаю, как теперь одной в четырех стенах оставаться, какие деньги, детка, живите и не надо искать никакое жилье. Я знаю, я не сахар, но я вам обещаю, что стану лучше, хоть и старуха уже. Наташа расплакалась от благодарности, старуха ее обняла, прижала ее голову к своей груди: - Ну ничего, ничего, доченька, все будет у тебя хорошо, вот увидишь, не надо плакать. Тут в комнату влетела счастливая Ксюша, а за ней с радостным лаем Булька: - Бабушка, бабушка, смотри я нас нарисовала! – И протянула Петровне альбомный лист, на котором наивной детской рукой изображены, очень условно, две женщины и девочка, держащиеся за руки, и маленькая собачка, а внизу подписано: Бабушка, Мама, Я, Булька. Петровна взяла трясущейся рукой альбомный лист, на который тут же закапали слезы. Это впервые за многие-многие годы плакала Варвара Петровна, и это были слезы радости, облегчения и надежды на новую жизнь... Автор: Птица Муха

у, жила на Сахалине, сразу не доберешься, да и у нее здесь работа, у Ксюши, дочки, садик, на следующий год уже в школу надо идти, да и могила любимого мужа тоже тут. Петровне, конечно, было жаль своих новых знакомых, но в ее сердце в настоящий момент велась беспощадная борьба между ее махровым эгоиз…

у, жила на Сахалине, сразу не доберешься, да и у нее здесь работа, у Ксюши, дочки, садик, на следующий год уже в школу надо идти, да и могила любимого мужа тоже тут. Петровне, конечно, было жаль своих новых знакомых, но в ее сердце в настоящий момент велась беспощадная борьба между ее махровым эгоизмом и, практически, новым для нее чувством – чувством сострадания. В какой-то момент маленький дрожащий щенок слизал с лица девочки слезинку, как бы утешая ее, и это зрелище наконец пробило брешь в эгоизме старухи, она приняла решение: - Так, не ревите обе, пошли сейчас ко мне, потом разберемся, нельзя дитю на таком морозе, - сказала Петровна и тут же пожалела о своем поспешном решении, но где – то в глубине души у нее появилось хоть и небольшое, но чувство гордости за свой благородный поступок, которого она сама от себя ну никак не ожидала. В этот день, хоть Петровна и не подавала виду, ее все раздражало: и то, что в ее квартире чужие люди, и этот щенок, бегающий под ногами, поэтому, показав Наталье все, что нужно по хозяйству, старуха остаток дня практически провела в своей комнате. Наутро Петровна проснулась от невероятно приятного запаха, витающего по всей квартире. Вспомнив, что у нее гости, расстроилась, уж очень это для нее необычная ситуация, но делать нечего, все же она сама их позвала, поэтому обязана проявить хоть толику гостеприимства. - Варвара Петровна, я блинов напекла, садитесь пожалуйста завтракать, я уже накрыла и свежий чай заварила, - и Петровна расплылась в улыбке. Оказывается, как приятно, когда за тобой ухаживают. Да и блинов она не ела уже не один десяток лет - охота была возиться из-за пары-тройки для себя, булочка с маслом и с сыром – вот обычный завтрак Петровны. Этот день прошел на удивление быстро. После завтрака Наталья поехала к свекрови, забрать кое-какие вещи, заодно и Ксюшины книжки и игрушки, а потом побежала в магазин прикупить продуктов, питание дочери требовало внимания и одной гречкой с молоком не обойтись. Пока Наташа занималась делами, Петровна с Ксюшей познакомились поближе, и старуха должна была признаться себе, что Ксюша очень спокойная, рассудительная для своих лет и очень воспитанная девочка. Когда приехали игрушки, Ксюша перезнакомила Петровну с каждой, а потом читала ей сказки. Такого внимания к своей персоне Петровна не испытывала, наверное, лет двадцать пять, с тех пор как ушла на пенсию и превратилась практически в затворницу. Даже щенок не раздражал, просто крутился рядышком с Ксюшей, а один раз даже залез на колени к Петровне, и ей очень понравились новые ощущения. Жизнь Петровны круто изменилась, она даже передумала помирать, а зачем, когда есть кто-то рядом, кто скрасит твои одинокие серые будни? Наташа честно искала съемное жилье, но ее скромные доходы не позволяли принять те варианты, которые на данный момент предлагались. А Петровна иногда, лежа в постели, представляла, что это ее настоящая семья и мечтала, чтобы это не заканчивалось никогда. Две недели пролетели для всех незаметно. Наташа постепенно привыкла к этой пожилой и властной женщине, впрочем, с которой сразу нашла общий язык. И, видя свое не очень хорошее положение, однажды решилась поговорить с Варварой Петровной: - Варвара Петровна, мне очень неудобно начинать этот разговор, но у меня никак не получается снять подходящее жилье. Очень дорого для меня получается. И Вас дальше стеснять не хочу, а то получается, что мы оккупанты какие-то. Может, Вы согласились бы сдавать, ну до тех пор, пока не подвернется подходящий вариант жилья, нам с Ксюшей комнату? А то бесплатно у Вас жить мне уже очень стыдно. От неожиданности Петровна присела на диван, к ее горлу стала подступать обида и она уже приготовилась высказать этой женщине все, что она думает по этому поводу – придумала, тоже, деньги! Но впервые в жизни вовремя остановилась. Перед ее глазами пронеслась ее прошлая, одинокая жизнь, и контрастом эти две недели, которые она прожила, окруженная вниманием и заботой. Нет, прошлой жизни она больше не хочет, лучше смерть. - Де

Старуха Петровна уже было собралась помирать. А и вправду, что ей еще оставалось делать на этом белом свете? Совершенно одна в своей трехкомнатной квартире, ни детей, ни внуков, даже живности никакой она за свои восемьдесят лет в своем доме не видела. Да и ни к чему ей эти кошечки-собачки, так, толь…

Старуха Петровна уже было собралась помирать. А и вправду, что ей еще оставалось делать на этом белом свете? Совершенно одна в своей трехкомнатной квартире, ни детей, ни внуков, даже живности никакой она за свои восемьдесят лет в своем доме не видела. Да и ни к чему ей эти кошечки-собачки, так, только грязь да продукты переводить! Прожив на белом свете восемьдесят лет, Петровна так ни разу и не была замужем. Нет, мужчины в ее жизни были, да только не выдерживали они долго крутой нрав Петровны, сбегали, и месяца не проходило, что не могло не добавлять ей желчи. С былыми подругами она уже лет тридцать, как рассорилась в пух и прах, с соседями не общалась, а когда приходилось общаться, не баловала их добрым словом, говорила все, что про них думала, не заморачиваясь на такт. Поэтому и соседи ее сторонились. Да и имени ее в подъезде уже никто не помнил, знали только, что она Петровна из сорок второй квартиры и все. Может, не от простой жизни она такой стала? А что, мать родила ее в сорок первом году, отца уже мобилизовали, так он дочь свою и не увидел, погиб в сорок втором под Сталинградом. Мать растила одна, тяжелые, голодные военные (которые Петровна практически и не помнила) и послевоенные годы дали о себе знать. Мать Петровны умерла, когда ей исполнилось только семнадцать. А дальше – одна по жизни, без помощи и без поддержки. Слава Богу, хоть жилье от отца - боевого офицера осталось. Вот и очерствело сердце Петровны, не было в нем ни для кого ни места, ни жалости. На дворе был февраль. Сегодня с самого утра все небо было затянуто темно-серыми, кое-где с розовым отливом тучами. - Да, сегодня точно метель будет, - пробормотала Петровна, мельком взглянув на затянутое тучами небо, - точно будет, смотри, какие тучи, надо бы до метели в магазин сходить, сахар-то совсем закончился, растяпа, не углядела, - поругала она сама себя и поплелась одеваться. Выйдя из подъезда на оледеневшую улицу, она поежилась, под незамысловатое зимнее пальто моментально проник предательских морозный ветер. Но делать нечего, сахар сам себя не купит и домой не принесет. Да и так, еще кое чего из продуктов прикупить надо. В магазине Петровна, впрочем, как и всегда, сцепилась с какой-то гражданкой, которая, как ей показалось, неаккуратно поставила тележку с продуктами, перегородив ей проход. Настроение немного улучшилось, от чего Петровна помимо запланированных продуктов положила в корзину немного шоколадных конфет, кусочек докторской колбасы и пластиковый бокс, в котором соблазнительно блестели шоколадной глазурью четыре заварные пирожные. Возвращаясь, решила пойти не по обычной дороге, а через дворы, там, ей показалось, не так сильно дуло. Уже начали срываться первые снежинки, начиналась метель. Старуха прибавила шаг, чтобы поскорее оказаться в тепле своей уютной квартиры. Она уже представляла, как будет пить ароматный чай с пирожным и смотреть в окно на падающий и кружащийся снег, когда на лавочке у подъезда заметила небольшую компанию: женщину, лет тридцати, и маленькую девочку, прижимающую к себе дрожащего от холода маленького щенка. Женщина явно была чем-то сильно расстроена. - Нашли время гулять, ну что за безмозглые мамаши пошли? – пробурчала себе под нос Петровна, проходя мимо, но так, чтобы нерадивая мамаша обязательно услышала о себе ее мнение. От этих слов женщина зарыдала в голос, а вслед за ней громко заплакала девочка. Петровне и идти бы своей дорогой, но что-то в этих рыданиях заставило ее каменное сердце дрогнуть. - Ну, чего воешь, как будто кто-то помер? Женщина заплакала еще громче. Оказалось, что неделю назад у нее действительно на стройке погиб муж. Свекровь ее ненавидела дикой ненавистью и терпела только ради хороших отношений с сыном. Ребенка она считала по неизвестным причинам нагулянным, о чем и сообщила невестке сразу после похорон. И вот сегодня она их просто выставила из своего дома, не задумываясь, куда они пойдут, где будут жить, ведь денег после похорон не осталось, снять квартиру не на что. Мама Натальи, так звали молодую женщин

жила трубку и пошла на кухню — ставить чайник. Дашка сидела за столом, делала геометрию. — Мам, это бабушка звонила? — Да. — Опять про тётю Олю? — Угу. Дашка подняла голову. — Ты ей поможешь? Марина посмотрела на дочь. Серьёзные глаза, прямой взгляд. В свои шестнадцать Дашка выглядела старше — и не …

жила трубку и пошла на кухню — ставить чайник. Дашка сидела за столом, делала геометрию. — Мам, это бабушка звонила? — Да. — Опять про тётю Олю? — Угу. Дашка подняла голову. — Ты ей поможешь? Марина посмотрела на дочь. Серьёзные глаза, прямой взгляд. В свои шестнадцать Дашка выглядела старше — и не потому, что рано накрасилась, а потому, что рано поумнела. — Нет, Даш. Не помогу. — Почему? Марина села напротив. Чайник зашумел. — Потому что если я сейчас кинусь спасать Олю, ничего не изменится. Мама будет считать, что так и надо: Оля — слабая, ей помогают, Марина — сильная, она тащит. Ещё двадцать лет на тех же рельсах. — А если тёте Оле реально плохо? — Реально плохо, Даш. Но ей всю жизнь помогали — и она так и не научилась справляться. А мне не помогали — и я научилась. Вопрос: кому из нас на самом деле сделали хуже? Дашка помолчала, покрутила карандаш. — Но ведь тебе было больно. Марина кивнула. — Было. И до сих пор, если честно, немножко есть. Но я не хочу, чтобы это стало поводом... Понимаешь, когда из жалости берёшь на себя чужое — потом обижаешься. А обижаться я устала ещё пять лет назад. Чайник щёлкнул. Марина встала, разлила по кружкам. Через неделю Оля позвонила сама. — Маринка, мама сказала, ты не хочешь помочь. Это правда? — Правда, Оль. — Но почему? Я же в безвыходной ситуации! Костя всё забрал, у меня ни квартиры, ни денег, дети... — Оля, у тебя есть мама и папа. Они всегда тебе помогали. Пусть помогут и сейчас. — Но им тяжело! Они старенькие, квартира маленькая, папа болеет... — Знаю. Мне всё это тоже говорили. Слово в слово. Только тогда речь шла обо мне, и тебя это не волновало. Ты ни разу не позвонила, не спросила, как я. Ни разу за четыре года, Оль. В трубке стало тихо. — Я... я не знала, что тебе настолько плохо было. — Вот видишь. А мне — знала? Мне мама каждую неделю рассказывала, как тяжело твоим мальчишкам, как Костя в командировках, как ты устаёшь. А ты ни разу не спросила, как Дашка. Как я. Потому что я — сильная, и со мной всё в порядке. Оля заплакала. Не демонстративно, не с подвыванием — тихо, по-настоящему. — Марин, прости. Марина закрыла глаза. — Я не обижаюсь, Оль. Ты привыкла, что мир так устроен. Тебе помогают, мне — нет. Ты не виновата. Просто сейчас мир немного изменился, и тебе придётся к этому привыкнуть. Как привыкла я. Она положила трубку. Потом долго сидела на кухне, глядя в окно. Двор, качели, чья-то собака нарезала круги вокруг клумбы. Ей не стало легче. Не стало радостно — никакого торжества справедливости. Просто тупая усталость и тихое, ноющее чувство, что всё могло бы быть иначе. Если бы мать хоть раз посмотрела на неё так, как смотрела на Олю. Хоть один раз. Но — не посмотрела. И уже не посмотрит. Дашка заглянула на кухню. — Мам, ты чего? — Ничего, Даш. Чай стынет. Дашка села рядом, придвинула свою кружку. Помолчали. Потом Дашка сказала: — Мам, я, когда вырасту, буду тебе помогать. Ты только попроси. Марина посмотрела на дочь. Хотела сказать: «Не надо, я справлюсь». Привычка. Но прикусила язык. — Хорошо, Даш. Попрошу. Обязательно.

. — А к Оле ты через весь город ездила. Каждый день, три года подряд. — Не начинай. У Оли трое маленьких, это совсем другое. А у тебя одна, да ещё взрослая, двенадцать лет. Она сама может из школы дойти. Ты просто организуйся нормально. Марина организовалась. Нашла соседку-пенсионерку, которая за си…

. — А к Оле ты через весь город ездила. Каждый день, три года подряд. — Не начинай. У Оли трое маленьких, это совсем другое. А у тебя одна, да ещё взрослая, двенадцать лет. Она сама может из школы дойти. Ты просто организуйся нормально. Марина организовалась. Нашла соседку-пенсионерку, которая за символические деньги встречала Дашку и кормила обедом. Взяла подработку — вечерами, после основной работы, до одиннадцати. Дашка делала уроки одна, разогревала себе ужин, ложилась спать, не дожидаясь матери. Через полгода Марина рискнула попросить ещё раз. — Мам, у Дашки концерт в школе. Она на гитаре играет. Может, придёшь? Ей важно. — Когда? — В четверг, в пять. — В четверг не могу. У Оли Костя в командировке, я с детьми сижу. — А Оля сама не может? — Марина, не хами. Оля устаёт. У неё три ребёнка, двое мальчишек, они её с ума сведут. Она сейчас и так на грани. А Дашка твоя — большая девочка, переживёт. Дашка пережила. Она вообще всё переживала — молча, с прямой спиной. На концерте сыграла чисто. В зале сидела Марина, одна, и аплодировала за двоих. За троих. За всю семью, которая не пришла. *** Год за годом Марина привыкла не просить. Не потому что гордая — а потому что бесполезно. Просить — значит нарваться на объяснение, почему Олины проблемы важнее. Просить — значит услышать, что ты сильная, и тебе не надо, и вообще, в твоё время куда хуже было. Проще справляться тихо. Она нашла квартиру подешевле — крошечную, зато рядом с Дашкиной школой. Перешла на нормальный график, когда появилось место с зарплатой получше. Дашка подросла, научилась готовить простые вещи, стирала свои вещи сама. Они жили вдвоём, как маленький слаженный механизм. С матерью Марина разговаривала раз в неделю. Коротко. — Как дела? — Нормально. — Дашка как? — Растёт. — Ну, ладно. У нас тут Олины мальчишки на каникулах, я с ног сбиваюсь... — Ладно, мам. Пока. Иногда Марина ловила себя на мысли: а что, если мать просто не понимает? Может, для неё это правда нормально — что одной дочери достаётся всё, а другой ничего? Может, она искренне считает, что Марина в порядке, раз не плачет? Но потом вспоминала кесарево, и пустую квартиру, и Дашкин концерт — и мысль уходила. *** Олин муж ушёл в октябре. Тихо, без скандала — собрал вещи и уехал к другой женщине. Оле он сообщил по телефону, уже из такси. Тридцать секунд — и двадцать лет совместной жизни закончились. Оля, по словам матери, лежала пластом и не вставала. — Трое детей, представляешь? — голос Галины Сергеевны дрожал. — Старшему шестнадцать, младшей — девять. Костя квартиру на себя оформлял, там ипотека, он платить не будет, её выселят! Ей некуда деться! — Мам, мне жаль Олю. Правда. Но при чём тут я? — Как при чём? Ты — сестра! У тебя квартира! Ты ведь можешь её пустить к себе, пока она разберётся? — Мам, у меня однокомнатная. Нас двое с Дашкой. Куда я четверых дополнительных размещу? — Ну, хотя бы Олю одну! Дети пока у нас поживут. Хотя куда... у нас тоже не развернёшься... Марина, я тебя прошу. Она же пропадёт! Марина помолчала. Внутри шевельнулось что-то — то ли жалость, то ли старая обида, которая никуда не делась, просто научилась прятаться. — Мам, а помнишь, я тебя просила? После развода. Мне тоже некуда было идти. С двенадцатилетней дочерью. Ты сказала — у вас тесно. — Ну сравнила! Ты одна была, ты сильная... — Вот, мам. Вот это и есть ответ. Я — сильная. Оля — нежная. Я справилась — и Оля справится. Пусть тоже станет сильной. В конце концов, ей же лучше будет, правда? Ты сама так всегда говорила. — Марина!.. — Нет, мам. Мать замолчала. Слышно было только, как тикают часы в прихожей — наверное, у матери на том конце. — Ты это из мести, да? Из-за старых обид? Марина задумалась. Из мести? Нет. Какая месть — столько лет прошло. Просто внутри, в том месте, где когда-то было желание угодить, помочь, заслужить, — давно пусто. Не больно, не обидно. Пусто. Как комната, из которой вынесли мебель: стены целые, пол чистый, а жить — незачем. — Нет, мам. Не из мести. Просто у меня тоже своя жизнь. Как ты и хотела. Она поло

— Мам, нет. Не приму. — Марина, ты в своём уме? Это твоя родная сестра! У неё трое детей, муж бросил, ей некуда идти! — Мне тоже когда-то было некуда идти, мам. Помнишь? Нет? Ну, тогда и я не помню, почему должна помогать. В трубке зашуршало — мать, видимо, пересаживалась на диване. — Сравнила! Ты о…

— Мам, нет. Не приму. — Марина, ты в своём уме? Это твоя родная сестра! У неё трое детей, муж бросил, ей некуда идти! — Мне тоже когда-то было некуда идти, мам. Помнишь? Нет? Ну, тогда и я не помню, почему должна помогать. В трубке зашуршало — мать, видимо, пересаживалась на диване. — Сравнила! Ты одна была, с Дашкой, и ничего, справилась. А у Оли — трое! Это же катастрофа! — Вот именно, мам. Я справилась. Сама. Как ты и хотела. Марина нажала «отбой» и положила телефон экраном вниз. Руки не дрожали. Когда-то дрожали — а теперь нет. *** Их было двое у матери — Оля и Марина. Оля старше на пять лет, красивая, мягкая, слезливая. Марина — младшая, жилистая, упрямая, «с характером», как говорила Галина Сергеевна, и непонятно было, хвалит она или жалуется. Олю замуж выдали с размахом. Отец продал гараж, мать сняла с книжки всё, что копила восемь лет. Платье, ресторан, сто двадцать гостей. — Олечке нужен хороший старт, — объясняла мать. — Она девочка нежная, ей без поддержки нельзя. Через два года Оля родила первого. Галина Сергеевна переехала к ней на три месяца — варила бульоны, стирала пелёнки, вставала ночью. Потом второй ребёнок, потом третий. Каждый раз — мать рядом, как штатная няня. Когда Оля с мужем Костей решили брать квартиру побольше, родители добавили на первый взнос. Отец тогда ещё работал, подкалымливал по выходным. — Троих-то в двушке не вырастишь, — сказал он, отдавая деньги. — Нормальное дело, помочь. Марина всё это видела и не обижалась. Ну, почти. Ну, старалась не обижаться. Она вообще старалась не подавать виду, что ей тоже бывает нужно. Потому что стоило ей заикнуться — мать тут же переводила стрелки. — Мам, может, мне тоже на свадьбу поможете? Хоть немного? — Марин, ну какая свадьба — вы же расписались тихо, сами решили. Молодцы, кстати, правильно. Не то что мы с Олькиной свадьбой — до сих пор вспоминать тошно, сколько денег ушло. — Мам, у нас Дашка родилась, может, приедешь на недельку? Я после кесарева, мне тяжело... — Мариш, ну ты же сильная. Ты всегда справлялась. А мне Олины сейчас болеют, все трое, я от них не могу уехать. Сильная. Это слово Марина слышала с детства. Оля падала и плакала — мать бежала утешать. Марина падала и вставала сама — мать кивала: молодец, сильная. Оле покупали платья, потому что «девочке надо быть красивой». Марине — кроссовки, потому что «ты всё равно по деревьям лазаешь, чего на тебя тратиться». К тридцати пяти Марина устала быть сильной. *** С Виталиком они прожили одиннадцать лет. Не сказать, что плохо — но и хорошего набралось негусто. Он не гулял, не пропивал, просто постепенно стал чужим. Как сосед по коммуналке: вежливый, аккуратный и абсолютно равнодушный. Однажды он сел напротив неё за кухонным столом и сказал: — Марин, я ухожу. Не к кому-то. Просто ухожу. — Давно решил? — С зимы. Марина посмотрела на него. Хотела сказать что-нибудь злое, обидное — но не нашлось. Только усталость. — Ладно. Дашке сам скажешь? — Скажу. Дашке было двенадцать. Она посмотрела на отца, кивнула и ушла в свою комнату. Закрыла дверь, но не хлопнула. Марина подумала: в кого она такая — всё в себе. И тут же поняла — в неё. Квартира была его, ещё до свадьбы. Марина с дочерью оказались на улице — не в буквальном смысле, но близко к тому. Съёмная однушка, которую она нашла за два дня, стоила почти половину её зарплаты. Виталик обещал помогать, и первое время переводил. Марина позвонила матери. — Мам, мы с Виталиком разошлись. — Ой, Господи. Ну, я так и думала, что добром не кончится. Он всегда какой-то... ненадёжный был. Я же говорила тебе. — Мам, мне нужна помощь. Мы с Дашкой на съёмной квартире. Можно мы у вас поживём, пока я не найду что-то подешевле? Хотя бы месяц. — Марин... Ну куда? У нас с отцом однокомнатная. Мы после Олиной свадьбы так и не расширились. Да и отец болеет, ты знаешь. — Тогда, может, ты будешь Дашку из школы забирать? Два-три раза в неделю. Я на вторую работу устроилась, не успеваю. — Марина, мне через весь город ехать. Это два часа в одну сторону. Я не молодая уже, у меня колени

Алим Когда Люся сделала ремонт в своей крохотной полуторке и переставила мебель, выяснилось, что стена в комнате как-то пустовата. Что-то просто просилось быть повешенным на эту стену. И Люся поняла, что именно и где это найти. По выходным художники оккупировали сквер. Реализмом там и не пахло. На п…

Алим Когда Люся сделала ремонт в своей крохотной полуторке и переставила мебель, выяснилось, что стена в комнате как-то пустовата. Что-то просто просилось быть повешенным на эту стену. И Люся поняла, что именно и где это найти. По выходным художники оккупировали сквер. Реализмом там и не пахло. На пьяной улице танцевали пьяные развеселые дома, странная многоногая лошадь скакала по фиолетовому полю, и на фоне занавески цвета запекшейся крови сидела еще более странная женщина — одновременно и в фас, и в профиль. И сами художники были под стать своим произведениям. Не сразу Люся нашла то, что надо. На картинах у солидного дядьки в берете красивые девушки вбегали в набегающие волны, выглядывали из-за белоствольных берез, лежали, жарко раскинувшись в разнотравье, глядя на зрителя со скромным лукавством. Правда, смущало то, что девушки были голыми, а та, что вся в лютиках и васильках, напоминала хрестоматийные строки: "под насыпью, во рву некошеном, лежит и смотрит, как живая". — А вы пишете портреты? — спросила Люся. — На счет раз, — ответил художник. — А сколько это будет стоить? Художник ответил. Люся про себя ахнула, но не отступила: — А с котиком на руках можно? — Хоть с крокодилом, но за котика придется доплатить. И хоть у художника и было заказов по горло, но как раз сейчас он оказался немного свободен, так что начнет портретирование уже сегодня вечером. Художник пришел, как договаривались, но не с кистями, красками и мольбертом, а с дешевой "мыльницей". — Сейчас так все делают. Вот Никас Сафронов — страшные тысячи за портрет берет, а тоже по фотографиям, — объяснил художник. — Ну, давайте пожелания. — Знаете, — сказала Люся, смущаясь, — я бы хотела быть на портрете помоложе. Немножко. Чуть покрасивее. В голубом платье — любимый цвет. Потом, вот волосы, у меня, видите ли, аллергия на любую краску, а всегда хотелось быть с такой рыжинкой. Ну, вы понимаете? — Чего ж тут не понять, — сказал художник. — Все так хотят, чтоб с рыжинкой. Идите, переодевайтесь. И кота берите. Люся замялась: — Платье я не купила. Такие цены. Что платье — сносишь, и как не было. А портрет на всю жизнь. Вы уж как-нибудь сами платье, пожалуйста. А котик у меня такой, знаете, своеобразный. Пушок! Пушок! Художник только крякнул, увидев Пушка, подобранного в младенчестве и за два года превратившегося из трогательного, жалобно мяукающего комочка в наглую, бесчувственную и прожорливую скотину (и безо всяких там глупостей, типа уютных мурлыканий на коленях у хозяйки), причем все эти качества явственно читались на его шкодливой морде. Но Люся его нежно любила. — Котика тоже подправим, — решительно сказал художник. Нафотографировал Люсю и кота и ушел с авансом. Но не исчез, не обманул, через неделю принес портрет. Тетки из Люсиной бухгалтерии, пришедшие посмотреть и ремонт, и портрет, проглотили свои раздвоенные языки. С портрета со скромным лукавством глядела сидевшая в кресле молодая красивая женщина, с рыжеватыми волосами, в открытом голубом платье, немножко похожая на Люсю, а на руках у нее был огромный рыжий кот чрезвычайно умильного вида. Но было на портрете кое-что еще, отчего заткнулась даже главная кобра Кира Семеновна. Рядом с креслом на картине был придуман дверной проем в прихожую, и художник даже нарисовал в этой прихожей вешалку, на которой висели мужской плащ, мужская куртка и черная мужская шляпа. Все-таки это был очень хороший художник... Наталья Волнистая

но, словно она наряжена в парадные доспехи воина племени мумбо-юмбо: – Давно не виделись! По какому делу, Валентина? – Как будто ты не понимаешь? Это как же так вышло, что ты моего Игоря себе прихапала? Марина приподняла брови – ровно на четыре миллиметра: – Как это твоего? Ты от него отказалась, уш…

но, словно она наряжена в парадные доспехи воина племени мумбо-юмбо: – Давно не виделись! По какому делу, Валентина? – Как будто ты не понимаешь? Это как же так вышло, что ты моего Игоря себе прихапала? Марина приподняла брови – ровно на четыре миллиметра: – Как это твоего? Ты от него отказалась, ушла от него, развелась с ним. И сказала еще, что такое, дескать, никому не нужно. А я решила, что кое-кому пригодится. Мне. А потом оказалось, что и я ему вроде как пригодиться могу. Вот живем. Кому-то и такое нужно. В чем проблема? – Так ты специально, да? – истерично пискнула Валентина. Марина пожала плечами: – Что специально? Мозги тебе всякой ерундой засоряла? Нет. Ни специально, ни случайно. Не делала я этого. Игорю постаралась понравиться после того, как ты его бросила? Ну да, это точно специально, я ведь его с первой встречи люблю. Но пока он твоим был, отбить не пыталась, заметь. А как он стал свободным – какие ко мне претензии? – А ты живи себе в свое удовольствие! Ищи себя. Не имей созависимости. Обеспечивай себе тот жизненный уровень, какой тебя устраивает. Делай, что хочешь! Мы-то тебе каким боком мешаем? И все ей, все ей! Квартира, работа хорошая, ребенок. И даже муж. Валин муж! Везет же некоторым ни за что! Автор: Мария Гончарова

и себя, как взрослый человек. Мне тут твои концерты без надобности. Все, что я от тебя сейчас выслушала – просто бред сивой кобылы. Я не собираюсь тратить время и силы на полностью выдуманные проблемы и типа пострадавшую от этих выдумок тебя. Лечи мозги. По-настоящему, а не у психолога. Валька натур…

и себя, как взрослый человек. Мне тут твои концерты без надобности. Все, что я от тебя сейчас выслушала – просто бред сивой кобылы. Я не собираюсь тратить время и силы на полностью выдуманные проблемы и типа пострадавшую от этих выдумок тебя. Лечи мозги. По-настоящему, а не у психолога. Валька натурально открыла рот и довольно глупо захлопала глазами: – Ты что же, меня из дома выгоняешь? – Ну да – из своего! Потому что мне в моем доме не нужна избалованная фифочка, придумывающая себе проблемы и норовящая решать их за чужой счет. Если бы Игорь тебя побил, или изменил тебе – ну, тогда другой разговор. Тут я бы помогла однозначно. Но ты сама рассказываешь, что не в этом дело. Значит, разбирайся сама – ты его жена, он твой муж. – Да не пойду я к нему, я что, малахольная?! – завизжала Валька так, что Марина поморщилась – не иначе, утром с соседями придется объясняться. – Я полагаю, что ты малахольная, раз ушла от него из-за выдуманных проблем! О да, объясняться с соседями пришлось, хорошо, полицию не вызвали! Валька орала, рыдала, обзывала Марину всячески, и Игоря тоже. Но Марина стояла насмерть, отказываясь считаться с ее капризами. И в конце концов сестрица все же отбыла с чемоданами к родителям, заявив напоследок: – Вы еще оба приползете ко мне на коленях, и ты, и Игорь! Ибо кому еще вы нужны? *** Утром, кроме соседей, выясняла отношения еще и мать – как посмела Валюшу обидеть? Надо сказать, с соседями Марина общалась куда вежливее, чем с нею. Ее вообще теперь не очень волновало, что скажут, сделают и подумают ее родственники. Она поставила себе другую задачу. В этот же день вечером Марина навестила Игоря. И следующим вечером тоже. И потом еще и еще. Игорь был в отчаянии, он положительно сходил с ума из-за разрыва с женой и реально был готов ползти за нею на коленях! Но Марина этого не допустила. Она выслушивала сбивчивые рассуждения зятя о его любовной трагедии. Она отпаивала его валерьянкой и даже кое-чем покрепче. Она звонила ему по несколько раз на дню, чтобы у него не было времени наделать каких-нибудь непоправимых глупостей. Она потихоньку, по шажочку, вовлекала его в разговоры на безобидные отвлеченные темы, не связанные с Валькой, и так удерживала его «крышу» от разрушения. Она много что делала, что ей следовало бы делать раньше. Это было долго и вовсе не просто. Характер Игоря никак нельзя было назвать «легким», он был совершенно не склонен запросто сбрасывать со счетов вещи, для него значимые. Скорее наоборот. И любовь, брак и семья в его иерархии ценностей занимали лидирующие позиции, так что уход жены и разрыв с нею действительно были для него тягчайшим испытанием. Вот только получилось так, что в худшие минуты своей жизни он чувствовал рядом надежное плечо, и было оно Марининым. Именно она старалась «оттянуть на себя» хотя бы часть его тоски и боли. И иногда ей это удавалось! Благодарность часто путают с любовью, говорите? Наверное, да, бывает такое. Но почему из этого следует, что благодарность вот прямо-таки не может в любовь перерасти? *** Валька порядком удивлялась, что муж не торопится ползти за нею на коленях. Еще больше она удивилась, когда подала на развод, а Игорь не стал возражать. Через полтора года, так и не обретя нового счастья в личной жизни, Валька надумала вернуться к мужу. Но оказалось, что уже поздно. Дверь в квартиру Игоря ей открыла незнакомая молодая женщина и заявила, что снимает ее с мужем, а владелец ныне живет у жены. Да, у него все в порядке, заходит регулярно, квартиру проверить. Она и ее муж пытались с ним договориться, чтобы квартиру эту в рассрочку выкупить. Но хозяин не согласен. У него вроде как жена ребенка ждет, и он хочет поэтому квартиру сохранить, хотя у его жены тоже жилье свое. Адресок? Да, где-то был. Подождите, в договоре об аренде! Минутку! Адресок оказался знакомым до боли. Маринин это был адресок. Конечно, Валька заявилась и туда, отношения выяснять. Но выяснить удалось немного. Марина открыла. По ней уже даже видно было – впрямь ребенка ждет. На сестру посмотрела удивлен

дело было так. Ее сочли обязанной немедленно наследство продать и вырученные средства пополам с сестрой разделить. Ибо очень нехорошо, когда в семье одному ребенку все, а другому ничего. Но вот тут уж Марина закусила удила. Это был единственный случай, когда она напомнила матери, что фактически всю …

дело было так. Ее сочли обязанной немедленно наследство продать и вырученные средства пополам с сестрой разделить. Ибо очень нехорошо, когда в семье одному ребенку все, а другому ничего. Но вот тут уж Марина закусила удила. Это был единственный случай, когда она напомнила матери, что фактически всю ее жизнь у них в семье все было Вальке, а ей, Марине – что останется. И еще заметила, что родня «этого козла», ее отца, к Вальке никакого отношения не имеет. Пусть Валька от своих родственников наследует, она, Марина, там ни на что не претендует. В общем, скандал был грандиозный, с проклятиями и вечным разрывом отношений. Вечного разрыва, впрочем, хватило примерно на месяц, а потом у Вальки случилась очередная беда на личном фронте, и нужно было спешно всей семьей принимать меры, дабы спасти девочку от депрессии. Но опять же, это были мелочи! Настоящая беда случилась два года назад, когда Марина и Валька на дне рождения у общей знакомой познакомились с Игорем. Факты – вещь упрямая. И вот каковы они были. Марина серьезно влюбилась в этого неглупого, очень симпатичного, серьезного и романтичного молодого человека. А Игорь влюбился в Вальку. И вроде как она в него тоже. Вот что с таким треугольником делать прикажете? Марина пришла к выводу, что лично ей остается делать только одно: отойти и не мешать. Насильно ведь мил не будешь. Игорь к ней хорошо относился, по-дружески. Но Валькой-то он просто бредил! И да, сестра таки красивее, и подать себя с лучшей стороны умеет. Если честно, уступать так запросто свою любовь балованной сестрице Марине было нелегко и в чем-то даже противно. Но она переубедила себя вот каким соображением: она не Вальке уступает, а Игорю. Он-то не ее, а Вальку как раз любит! И кто Марина такая, чтобы не давать любимому человеку шанса быть счастливым? Роман отнюдь не был гладким – Валька периодически взбрыкивала. Но Игорь стоически терпел, извинялся за то, чего не совершал, искупал в ее глазах ее же грехи. И добился своего – около года назад они с Валькой поженились. Даже и квартира сразу появилась – Игорю кто-то из родни отдал. И вот теперь Валька затаскивает свои чемоданы в квартиру сестры и заявляет, что ей жить негде! *** Марина слушала вдохновенно-истеричный рассказ жертвы семейных неурядиц, и в ней вызревала весьма увесистая гроздь гнева. Килограммов на пять. Ибо Валькина история – это был просто испанский стыд, чтобы не сказать больше! В общем, Валька надумала уйти от Игоря. Потому что он такой и сякой. Он не желает ее слушать, когда она делится с ним своими новостями и проблемами (проблемы Валька всегда умела доставать из воздуха). Он не понимает ее поисков себя. Он неспособен найти нормальную работу, чтобы содержать жену как положено. Где это видано, чтобы девушка за месяц ни разу в ресторане не была и почему они не поехали никуда в отпуск? Он предъявляет ей какие-то непонятные требования – какие-то чувства к нему проявлять, как-то там о нем заботиться. И вообще, ей психолог сказал, что у них с Игорем не любовь, а созависимость, а такие отношения токсичны. Деньги на психолога, очевидно, у Вальки в кошельке самозародились, ибо она отродясь не работала, а у Игоря, по ее же словам, не выпросишь. А жить почему негде? Ну так квартира же Игоря! А к родителям Вальке неохота, там тесно и скучно. В какой-то момент гроздь гнева в груди у Марины лопнула и буквально опьянила ее. Да что ж это такое? Сколько можно? Вот этому бреду про созависимость и невнимание к проблемам она принесла в жертву свою любовь? Да ладно бы только свою – получается, она и Игоря на расправу всему этому отдала! Без боя! Удружила парню, ничего не скажешь! Ну ладно! Психологи должны были объяснить некоторым, насколько неразумно разогревать до точки кипения людей уступчивых, смирных и покладистых. Теперь терпите! – Вот что, Валентина, – произнесла Марина почти дикторским тоном, очень холодно и очень четко. – Допивай чай, подбирай свои чемоданы, да шуруй-ка ты домой, к мужу законному. Проси прощения, умоляй принять тебя, дурынду, назад, и учись вест