Лана Лёсина|Рассказы

нное, оборванное, недожитое — наконец обрело форму, стало настоящим, крепким, не зависящим ни от чьей воли. Но об этом он молчал. Продолжение читайте завтра.

чами. Николат подошёл молча. Посмотрел, как стоит телега, как провалились колёса, как тянет лошадь. Не сказал ни слова — только снял шинель, бросил на борт, сбоку постарался поднять телегу. — Тяни, — бросил коротко. Лошадь дёрнула. Колесо не сразу, но пошло. Грязь хлюпнула, поддалась. Ещё раз — и по…

чами. Николат подошёл молча. Посмотрел, как стоит телега, как провалились колёса, как тянет лошадь. Не сказал ни слова — только снял шинель, бросил на борт, сбоку постарался поднять телегу. — Тяни, — бросил коротко. Лошадь дёрнула. Колесо не сразу, но пошло. Грязь хлюпнула, поддалась. Ещё раз — и подвода вылезла из ямы. Николай отступил, вытер рукавом лицо, взял шинель. — Дальше сами, — сказал спокойно. Он уже собирался уходить, но с крыльца за ним наблюдали. Павел Еварестович стоял, не вмешиваясь. Посмотрел, как тот работает — без суеты, без лишних слов, как человек, который не ждёт, что его будут за это отмечать. — Миронов, — окликнул он. Николай обернулся. — Да. — Завтра с утра в контору зайдёшь. — Понял. На этом всё. Никакой благодарности, никаких лишних слов. Он стал своим — не в дружбе, не в разговоре, а в деле. Остальные сослуживцы  смотрели на это косо. Он чувствовал их взгляды, слышал за спиной негромкие слова, понимал, как его называют — подлизой, прилипалой. И не спорил. Не оправдывался. Ему было всё равно. Он знал, ради чего это делает. Николай выжидал. Время тянулось медленно, но он не торопил его. Делал своё, как делал прежде. В июне, как и говорили, пришло пополнение — несколько человек, ещё не обтёртых, растерянных, с тем взглядом, который бывает у тех, кто только что попал в эту жизнь и ещё не понял её до конца. Тогда он и решился. Выбрал момент. Подошёл к Павлу Еварестовичу, когда тот стоял невдалеке, перебирая бумаги. — Разрешите обратиться. Тот даже не сразу поднял голову. — Обращайся. Колька сказал коротко, без лишнего: — Павел Еварестович, мне бы отпуск очень нужен, … если возможно. Павел Еварестович поднял на него глаза. Взгляд у него был тяжёлый, внимательный. — Куда? — В Пермь. Начальник нахмурился. Секунду смотрел молча, будто прикидывал что-то про себя. — В Пермь, значит… Сказал это негромко, почти вполголоса, и снова опустил взгляд на бумаги. Больше ничего не добавил. Николай понял: зря. Не время. Не стоило. Постоял ещё секунду, кивнул сам себе и отошёл. Больше к этому разговору не возвращался. Не напоминал, не просил. Только делал своё дело, так же, как и прежде. Даже старательнее. Прошло несколько дней. Ничего не менялось. Служба шла своим чередом. Утро, перекличка, работа, вечер, барак. И уже казалось, что тот короткий разговор так и останется без ответа. В тот день Колька принес почту в дом начальства. Газеты и конверты положил на тумбочку, что стояла у двери. Уже собирался уходить, когда за спиной раздался голос: — Миронов. Он обернулся. Павел Еварестович  смотрел прямо на него. — Погоди. Колька  остановился. Начальник немного помолчал, словно не спешил со словами. Потом сказал, спокойно, почти буднично: — Ну что, Миронов… теперь ты мой должник. Колька не сразу понял. — Товарищ начальник?.. — Отпуск тебе выхлопотал. Сказано было просто. Без лишнего. Как будто речь шла о чём-то обычном. Но для Кольки в этот момент всё внутри перевернулось. — Неужто правда… — только и выговорил он, не находя больше слов. Павел Еварестович кивнул. —Две недели. Возвратиться должен точно к сроку. Смотри, не опоздай. Понял? — Понял. — И чтоб без глупостей. — Есть. Начальник уже отворачивался, но бросил напоследок: — Свободен. Колька вышел,  не чувствуя под ногами земли. Всё происходило слишком просто, слишком неожиданно. Он ещё не до конца верил, что это действительно случилось. Боялся, что все может перемениться. Но на другой день получил соответствующую  бумагу. Конвойным стал известен сей редкий факт. — Ну что, — Гришка хлопнул его по плечу, широко ухмыляясь, — к зазнобе своей поедешь? Знаю я, куда ты рвёшься. Колька резко повернулся к нему: — Откуда знаешь? — Да ладно тебе, — усмехнулся Гришка, подмигнул. — Не боись, никому не скажу. Да и что тут такого? Девок тискать не противозаконно. Ты гляди только — милку-то свою тяжёлую не оставь, а то придётся жениться. Колька ничего не ответил.  Только отвёл взгляд. Жениться он был не против.  Мечтал, чтобы Ольга стала его женой. Чтобы всё, что между ними было — недосказа

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 269 Дверь за спиной скрипнула. — Ты чего здесь? — раздался голос. Николай обернулся. Павел Еварестович стоял на крыльце, без шинели, в одной гимнастёрке, но будто и не чувствовал холода. Лицо у него было жёсткое, недовольное — как всегда. — Дрова привёз, — спокойно ответил Кондр…

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 269 Дверь за спиной скрипнула. — Ты чего здесь? — раздался голос. Николай обернулся. Павел Еварестович стоял на крыльце, без шинели, в одной гимнастёрке, но будто и не чувствовал холода. Лицо у него было жёсткое, недовольное — как всегда. — Дрова привёз, — спокойно ответил Кондрат. Тот прищурился. — А тебя кто посылал? — Никто. Юрий Еварестович шагнул вниз, подошёл ближе. Остановился, оглядел сложенные поленья, потом перевёл взгляд на Николая. — Сам, значит. Кондрат не стал оправдываться. Только кивнул. — Сам. Пауза повисла короткая, но плотная. — В барак не тянет? — спросил начальник, чуть скривив губы. — Успею, — ответил Коля. Павел Еварестович хмыкнул. Не зло — скорее с любопытством. — Ну, гляди. Он уже хотел повернуться, но вдруг бросил через плечо: — Раз уж тут… зайди. Печь дохнет. Коля молча прошёл за ним. Внутри было теплее, чем в бараке, но не жарко —поленья тлели слабо, огонь не держался. Коля присел на корточки, быстро подложил щепу, дунул. Огонь сначала нехотя, потом ровнее взялся. В печке зашуршало, пламя заплясало сначала слабо, потом уверенно. Павел Еварестович стоял у стола, наблюдал. — Умеешь, — сказал он. — Приходилось, — ответил Коля, не оборачиваясь. Тот помолчал. — Из деревни? — Да. — Видно. Сказано было без насмешки. Огонь разгорелся. Коля поднялся, отряхнул руки. — Всё, — сказал он. Павел Еварестович кивнул. — Вижу. Он сел за стол, налил из кружки, отпил, потом вдруг спросил: — Как служба? Вопрос был простой, но Коля понял: отвечать нужно так же просто. — Служба как служба. — Не ноешь? — Нет. Павел Еварестович посмотрел на него внимательнее. — Другие ноют. Коля пожал плечом. — Их дело. Снова повисла пауза. Уже не такая напряжённая. — Ладно, — сказал наконец начальник. — Ступай. Коля кивнул и пошёл к двери. — Эй, — окликнул его Павел Еварестович. Он остановился. — Дрова завтра тоже привезёшь? Коля посмотрел прямо. — Привезу. Павел Еварестович кивнул, будто отметил про себя что-то важное. — Вот и привози. Коля вышел на холод. Воздух ударил в лицо, но он уже не чувствовал его так, как прежде. Внутри было спокойно, ровно. Ничего особенного не произошло. Ни слов лишних, ни обещаний. Но что-то сдвинулось. И Николай это понял.   Иногда его отправляли с поручениями — в контору, в административные здания. Он шёл и туда, не задавая лишних вопросов. Брал письма, относил конверты, возвращался обратно, всё делал так, чтобы не пришлось переделывать. Он входил в эти помещения осторожно, но уже без прежней неловкости. Здесь было суше, теплее, чище. Пахло бумагой, чернилами, печным теплом. И это тоже он запоминал — не как чужое, а как что-то, к чему можно приблизиться. Павел Еварестович замечал. Не сразу, не открыто, но замечал. Колька видел это по коротким взглядам, по тому, что  всё чаще с поручениями посылали именно его, а не другого. Его не выделяли, не хвалили, не подзывали лишний раз — просто знали, что если нужно что-то сделать быстро и без лишнего шума, Миронов окажется рядом. Он не напрашивался, не лез вперёд, но всегда был под рукой — так, будто заранее чувствовал, где потребуется. Привыкли к нему не сразу. Сначала — с настороженностью, с холодной проверкой. Не схалтурит ли, не забудет ли, не начнёт ли выспрашивать лишнего. Миронов не выспрашивал. Брал — и делал. Постепенно это перестало быть заметным. Он просто стал частью привычного порядка: дрова у дома — Миронов привёз; печь горит ровно — значит, он затопил; нужно сбегать в контору —  отправляют его, не задумываясь. Не потому что он напрашивался, а потому что так было проще — с ним не приходилось проверять. Однажды вечером, когда слякоть уже окончательно развезла двор, а люди возвращались с работы усталые и раздражённые, у склада застряла подвода с продуктами. Колёса увязли в грязи, лошадь билась, скользила, не могла вытянуть. Двое солдат топтались рядом,  ругались, пробовали подтолкнуть — без толку. Начальство уже начинало сердиться: нужно было разгрузить, а дело стояло. — Чего встали? —возмущался завхоз. — Да не идёт, —солдаты жали пле

наче. А привлекать к себе внимание не следовало. Он это понимал и потому молчал. Ждать становилось невыносимо. Служба не становилась легче — наоборот, в эту пору требовала ещё большей выносливости. Часовые менялись чаще, люди уставали быстрее, и потому служивого народа нужно было больше. Когда прошё…

наче. А привлекать к себе внимание не следовало. Он это понимал и потому молчал. Ждать становилось невыносимо. Служба не становилась легче — наоборот, в эту пору требовала ещё большей выносливости. Часовые менялись чаще, люди уставали быстрее, и потому служивого народа нужно было больше. Когда прошёл слух, что к началу лета пришлют новых красноармейцев, Николай зацепился за это сразу. Появлялся шанс. К тому же, в нем родилось решение подступиться к этому животрепещущему вопросу иначе. Не через просьбу — через человека. Начальник охраны, Павел Еваристыч, был мужик непростой: с норовом, с тяжёлым характером, часто резкий, придирчивый. Но в нём чувствовалась твёрдость, и за этой твёрдостью — своя, понятная мера справедливости. С ним можно было иметь дело, если знать, как держаться. Колька понял это быстро. И стал искать случая быть рядом. Он не лез вперёд нарочно, не бросался в глаза, но всякий раз, когда появлялась возможность, оказывался там, где мог быть полезен. Подать, принести, сходить, сделать — без лишних слов, без ожидания благодарности. Просто делал. После работы колонны возвращались в лагерь,  караул сдавал смену, конвойные спешили в барак — снять сапоги, вытянуть ноги, согреться у печки. В эти минуты даже самые крепкие люди думали только об одном: скорее бы лечь, хоть немного отдохнуть. Колька не пошёл. Он постоял у ворот, будто решая, куда ему теперь, потом повернул к сараю, что стоял на отшибе. В нем хранились дрова.  Николай тут же взял тележку, загрузил её поленьями. Тележка скрипнула, когда он тронул её с места. У дома начальства он свалил поленья у стены, стал складывать — аккуратно, в ряд, чтобы не расползались. Руки работали сами, привычно. Сырость въедалась в пальцы, но он не обращал внимания. Продолжение читайте завтра в 09 - 00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 268 Весна тянулась долго, неохотно, будто и сама не верила, что задержится здесь окончательно. Солнце держалось выше, грело настойчиво, по-дневному, но снег не сдавался. Он лежал тяжёлый, серый, напитанный водой, расползался под ногами, превращая землю в вязкую, холодную жижу. С…

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 268 Весна тянулась долго, неохотно, будто и сама не верила, что задержится здесь окончательно. Солнце держалось выше, грело настойчиво, по-дневному, но снег не сдавался. Он лежал тяжёлый, серый, напитанный водой, расползался под ногами, превращая землю в вязкую, холодную жижу. Ссыльные шли по ней, утопая по щиколотку, вытаскивая с усилием ноги, будто их тянуло вниз что-то живое, цепкое. Работы на лесоповале не прекращались. Народ гнали на разработку  каждый день. Лица у осужденных были землистые, потухшие. Они двигались медленно, как сонные мухи, будто не до конца проснувшиеся. Голод делал их тихими, слабость — покорными. Кашель не смолкал — глухой, надсадный, раздавался то тут, то там, будто сам воздух в колонне был больным. Слабых подталкивали, отстающих окликали, и всё это тянулось день за днём, без передышки. У Кольки были кирзовые сапоги, выданные по службе, крепкие, добротные. Были тёплые портянки, шинель, плотная, тяжёлая. Всё это защищало его лучше, чем тех, кого он вёл. И всё же ноги мёрзли. Холод пробирался внутрь, въедался, не отпускал даже к вечеру. Шинель, намокая, тяжело висела на плечах и уже не грела так, как должна была. Колька старался смотреть на всё происходящее, как на службу. Как на порядок, к которому нужно привыкнуть. Но привыкнуть не получалось. Ни через день, ни через неделю. Всё оставалось таким же тяжёлым, как в первый раз. На душе было тяжело. Он не говорил об этом. Ни с кем.  Казалось, что можно сойти с ума. Единственное, что удерживало его от полного внутреннего холода, — мысли об Ольге. Они приходили к нему сами, чаще всего вечером, когда стихал день, когда можно было сесть, снять сапоги, вытянуть ноги и остаться наедине с собой. Он доставал её письма — аккуратно, бережно, как что-то живое, — и перечитывал. Медленно, вникая в каждую строку. Он писал ей сам. Писал сдержанно, осторожно, выбирая слова. Не позволял себе лишнего. Знал: здесь за этим могут смотреть. Не следовало привлекать к себе внимание. Не должно было быть так, чтобы письма приходили к нему чаще, чем к другим. Поэтому он писал редко. И Ольгу  просил сдерживаться. Он читал её строки и словно на время выходил из этого вязкого, холодного мира, где всё держалось на команде и счёте. В её словах, было другое — тёплое, живое, человеческое. Ему казалось, что и сам он остаётся таким же — не до конца потерянным в этой бесконечной, мокрой, холодной весне. Николай знал: за зиму Ольга поправилась. Она всё чаще писала о работе. Нужно было куда-то устраиваться. Надо что-то делать. Зарабатывать. Он понимал её. Он мало чем мог помочь. Служивые получали деньги  небольшие. Николай не тратил ни копейки, если только по большой нужде. Держался на казённом довольствии. Ел и носил то, что давали. Коля всей душой рвался к Ольге. Мысль о встрече жила в нём постоянно, не давала покоя. Но между ними лежала дорога, служба, расстояние. Ольга снилась ему. Часто. Во сне она звала его. Он видел её впереди, светлую, будто стоящую на солнце, и шёл к ней. Сначала быстро, потом всё быстрее, почти бежал. Ему казалось — вот ещё немного, ещё шаг, и он дойдёт. Но расстояние не сокращалось. Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, уже не чувствуя ног, а она оставалась там же, чуть впереди, недосягаемая. И от этого становилось тяжело, больно. Он просыпался резко, в темноте, с тем же ощущением недосказанности, недостижимости. И долго лежал, не двигаясь, вслушиваясь в тишину, в тяжёлое дыхание вокруг, в редкие звуки за стенами барака. Николай с трудом сдерживал себя. Желание снова просить отпуск поднималось в нём всё чаще, всё настойчивее, не давало покоя ни днём, ни ночью. Оно жило где-то глубоко, но всякий раз, стоило ему на минуту остаться одному, выходило наружу — ясное, прямое, не терпящее отсрочки. Ему хотелось поехать. Сейчас, сию секунду. Он знал - его не отпустят. Знал это так же твёрдо, как знал цену любому неосторожному слову. Здесь лишние просьбы не оставались незамеченными. Любая настойчивость, любое выбивание из общего ряда — и на тебя уже смотрят и

Продолжение читайте в 13-00

было столько искренней сердечной радости, что у Лёльки опять защемило в груди. Зоя Семёновна суетилась больше всех, хотя старалась держаться спокойно, по-хозяйски. Екатерина Ивановна всё повторяла, что бы жили дружно, в мире, без лиха. Татьяна смеялась, заглядывала Лёльке в лицо и не могла наглядеть…

было столько искренней сердечной радости, что у Лёльки опять защемило в груди. Зоя Семёновна суетилась больше всех, хотя старалась держаться спокойно, по-хозяйски. Екатерина Ивановна всё повторяла, что бы жили дружно, в мире, без лиха. Татьяна смеялась, заглядывала Лёльке в лицо и не могла наглядеться на её сияние. Даже дом будто переменился. В нём словно прибавилось света. Печь дышала ровным теплом, лампа горела мягко, на столе белела скатерть, поблёскивала посуда, и всё это вместе — и хлеб, и чашки, и лица, и голоса — было наполнено той редкой полнотой домашнего счастья, которая приходит нечасто, и запоминается на всю жизнь. Стол уже был накрыт. Не богатый, но  тёплый,  любовно собранный. Всё, что было у хозяек под рукой, всё, что можно было поставить в честь молодых, уже стояло на столе, и от одного этого у Кондрата на душе становилось особенно хорошо. Он видел: здесь его приняли не просто как гостя, не просто как человека, зашедшего в дом, а как своего. Сняв шинель, он тут же достал брошку и вручил её Лёле. Она взяла подарок с такой радостью, с таким трепетным удивлением, будто это была не скромная вещица, а настоящее сокровище. Лицо её вспыхнуло ещё ярче, глаза наполнились живым светом. Всё в ней в этот вечер сияло — и улыбка, и голос, и даже само молчание, когда она просто переводила взгляд с Кондрата на мать, на стол, на стены родного дома и будто не могла вместить до конца своё счастье. Петенька в этот вечер тоже не хотел уступать сну. Словно и его маленькое сердце чувствовало: в доме произошло что-то большое, радостное, и нельзя пропустить ни минуты. Он переползал с колен Кондрата на руки к Лёле, от Лёли обратно к Кондрату, счастливый, оживлённый, весь в своём детском восторге. И без конца, с тем упорством, с каким ребёнок цепляется за понравившееся слово, повторял: — Мама... папа... мама... папа... От этих слов у Лёли каждый раз что-то сладко обрывалось внутри. Кондрат тоже слышал их, и всякий раз в груди у него поднималось тёплое, крепкое чувство, уже почти неотделимое от самого дыхания. Казалось, в этом лепете, в этих двух простых словах, которые мальчик ещё не вполне понимал, уже заключено всё — и их сегодняшний день, и их будущий дом, и та общая жизнь, которую они только начали. Петю удалось угомонить с большим трудом. Он ещё долго ворочался, лепетал, тянул ручки, не желая отпускать вечер, не желая расставаться с этим необычным, праздничным теплом. Но наконец усталость взяла своё, и мальчик уснул. Ночь опустилась на дом тихо и мягко. Кондрат остался в комнате Лёли. Дверь была крепко закрыта. В коридоре постепенно стихли шаги, умолкли последние голоса, дом задышал глубоким, мирным сном. И в этой ночной тишине было что-то новое, до конца ещё не осознанное, но уже бесконечно дорогое: теперь Кондрат и Лёля были вместе не украдкой, не в мечтах, не в коротких встречах, а по праву. Воздух и впрямь был полон нового счастья и любви. Лёля стояла посреди комнаты, всё ещё не веря до конца, что этот день прожит наяву. Что он не растаял в домашней суете, а привёл их сюда — в её комнату, в её тишину, в их первую общую ночь. Она смотрела на Кондрата, и сердце её билось так сильно, будто счастье было невыносимо. А он, не отводя глаз, видел её всю — молодую, взволнованную, прекрасную в своей стыдливой радости — и чувствовал, как всё в нём, прежде напряжённое, суровое, привыкшее жить одним долгом, теперь наконец отпускает, оттаивает, успокаивается. Они говорили мало. Да и что могли прибавить слова к тому, что уже произошло? Главное уже было сказано днём, закреплено их кольцами, освящено взглядом, прикосновением, первым поцелуем мужа и жены. Теперь между ними жила не речь, а тишина — глубокая, полная, доверчивая. В ней было и смущение, и нежность, и то тихое, трепетное изумление перед жизнью, которая вдруг, после стольких тяжёлых путей, распахнулась теплом, близостью, любовью. За окном стояла зима. В доме всё спало. А здесь, в этой закрытой комнате, начиналась их новая жизнь.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 267 Кондрат уже весело возился с ребёнком, придерживал его, подбрасывал, ловил его детский смех и сам незаметно смеялся вместе с ним. Петя лепетал что-то своё, хватался за рубаху, лез на колени, и от этой живой, тёплой возни Кондрату было так хорошо, что он порой забывал обо всё…

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 267 Кондрат уже весело возился с ребёнком, придерживал его, подбрасывал, ловил его детский смех и сам незаметно смеялся вместе с ним. Петя лепетал что-то своё, хватался за рубаху, лез на колени, и от этой живой, тёплой возни Кондрату было так хорошо, что он порой забывал обо всём. Только время от времени взгляд его невольно падал на часы. Он ждал. Ждал того часа, когда можно будет идти за Лёлей.  И когда он наступил, Кондрат поднялся, поправил на себе одежду, на минуту задержался у зеркальца, которое висело в доме, и сам усмехнулся этой своей непривычной заботе о внешнем виде. Их расписали быстро. Всё произошло почти буднично, без той торжественной медлительности, какой, может быть, ждало сердце. Несколько подписей, несколько сухих слов, чужие голоса, знакомый стук пера — и вот уже через несколько минут они стояли на крыльце ЗАГСа, ошеломлённые простотой случившегося. Жизнь не остановилась, не вздохнула торжественно, не подала особого знака. А между тем только что совершилось главное: теперь они были мужем и женой. На пальцах у обоих блестели кольца. Лёлька ни за что не хотела надевать варежку. Рука у неё уже покраснела от мороза, но она только крепче прижималась к Кондрату, держась за его локоть, и всё любовалась своим тонким пальцем, на котором в лучах зимнего солнца вспыхивало новенькое колечко. Ей, видно, хотелось смотреть на него бесконечно, убеждаться снова и снова, что всё это не сон, не шутка, не случайное счастье, а её настоящая, законная жизнь. Кондрат тоже время от времени поглядывал на её руку, и всякий раз у него в груди тепло и сильно отзывалось одно и то же чувство: теперь она его жена. — Оля, у меня есть деньги, давай купим что-нибудь, — сказал он. — Немного можно отметить. Он говорил это с той серьёзной готовностью мужчины, которому хочется, чтобы у любимой в такой день былочто-то особенное. Пусть немного, пусть без лишней роскоши, но чтобы праздник остался праздником не только в душе. Лёлька улыбалась так светло, что, казалось, сама морозная улица теплеет от её лица. — Для праздничного стола у нас всё есть, — весело отозвалась она. — Мама предусмотрительно готовилась к этому событию. Кондрат посмотрел на неё долгим, влюблённым взглядом и усмехнулся: — Ну, тогда, как скажешь, жена. Слово это прозвучало  просто,  естественно, а у Лёльки от него сразу вспыхнули щеки. Она вся словно зазвенела от счастья. — Какой ты сговорчивый муж! — тут же подхватила она. — А сначала ты вовсе не произвёл на меня впечатления сговорчивого человека. Кондрат усмехнулся шире. — А я и вовсе не сговорчивый. Но в житейских делах отдаю тебе первенство. Покупками будешь руководить ты. Лёлька подняла на него озорные глаза: — А ты? — Ну, а я в доме хозяин. Буду решать всё остальное. Он сказал это с той доброй, редкой для него игрой, в которой уже было не начальственное упрямство, а мужская радость от того, что можно вот так шутить с ней, говорить легко, не пряча больше своего счастья. Лёлька смотрела на него с лукавым весельем, и в этом взгляде уже светилась вся её молодая женская душа — радостная, доверчивая, вся обращённая к нему. — Не возражаю, — ответила она. И не успела договорить, как Кондрат вдруг сгреб её в охапку и прямо здесь, посреди улицы, крепко поцеловал в губы. Поцеловал жадно, с той счастливой, мужской силой, которая уже не спрашивает, кто смотрит и что подумают. В этом поцелуе было столько победного, почти мальчишеского восторга, что Лёлька на миг совсем потеряла землю под ногами. Сердце её так и зашлось, а сама она едва успела выдохнуть, отстраняясь, раскрасневшаяся, растревоженная до слёз: — Что ты делаешь? Кругом же люди! Кондрат смотрел на неё смеющимися глазами. — А ничего страшного. Сегодня можно, — ответил он. И в этих словах было столько светлой правды, что Лёлька не выдержала — тоже засмеялась, пряча лицо от его взгляда. Дома все уже были в сборе и ждали молодых. Едва Кондрат с Лёлей переступили порог, как их обступили со всех сторон — с поздравлениями, с улыбками, с добрыми словами, в которых

ЗАГС идём, — тотчас выпалила Лёля, не в силах удержать свою новость даже на секунду. — А потом Кондрат целую неделю будет с нами. Екатерина Ивановна всмотрелась в сияющее лицо внучки, в Кондрата, в Зою Семёновну — и тоже улыбнулась. Улыбка у неё была тихая, стариковская,  очень тёплая. Словно и она …

ЗАГС идём, — тотчас выпалила Лёля, не в силах удержать свою новость даже на секунду. — А потом Кондрат целую неделю будет с нами. Екатерина Ивановна всмотрелась в сияющее лицо внучки, в Кондрата, в Зою Семёновну — и тоже улыбнулась. Улыбка у неё была тихая, стариковская,  очень тёплая. Словно и она про себя уже давно чего-то такого ждала, а теперь только убедилась: да, пришло. Свершилось. Кондрат слышал, как она, отходя к Зое Семёновне, негромко, но со значением проговорила: — Надо бы стол приготовить. Коли в доме такое радостное событие. В этих простых словах было всё: и признание случившегося, и благословение, и хозяйская мысль о том, что счастье должно быть отмечено не только в сердце, но и по-людски, по-домашнему — столом, хлебом, собранными вместе родными людьми. Кондрат пошёл провожать Лёлю до школы. Шли они рядом, почти не чувствуя под собой земли. День был морозный, светлый, воздух звенел, и всё вокруг казалось Кондрату особенно ясным, будто сама зима уступила место какому-то внутреннему, весеннему свету. Лёля то смеялась, то вдруг умолкала, поднимала на него глаза и снова вспыхивала счастливым румянцем. Когда Кондрат вернулся, Петя уже встал. Мальчик сидел у Екатерины Ивановны на руках и, увидев Кондрата, сразу насторожился. Смотрел на него внимательно, не узнавая спросонья, потом прижался лицом к бабушкиному плечу, спрятался. Видно было: Кондрат пока оставался для него человеком странным, не своим, которого надо сперва разглядеть, припомнить. Екатерина Ивановна мягко гладила его по спине. — Это папа приехал, папа, — уговаривала она. — Папа, — повторял Петенька, будто само слово уже было ему знакомо, уже легло в его маленькую память, но вот руки, лицо, голос ещё не совсем складывались в одно. Кондрат сел поблизости, заговорил  негромко, показал игрушку. И это спокойствие сделало своё дело. Петя понемногу оттаял, осмелел, стал поглядывать уже не с опаской, а с любопытством. Потом приблизился, потянулся к мячику, а вслед за ним и к самому Кондрату. Связь снова наладилась. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 266 Под утро Кондрат поднялся и пошёл к знакомому дому. В кухонном окне уже горел свет. На душе стало так тепло,  он возвращался туда, где его ждали. Зоя Семёновна встретила Кондрата добр…

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 266 Под утро Кондрат поднялся и пошёл к знакомому дому. В кухонном окне уже горел свет. На душе стало так тепло,  он возвращался туда, где его ждали. Зоя Семёновна встретила Кондрата доброй, уже почти родственной улыбкой. Будто и не удивилась его раннему появлению, будто с самого утра знала, что он придёт именно сегодня, именно в этот час. Но Лёлька, увидев его в дверях, не смогла сдержаться. Вся вспыхнула, ожила и бросилась ему навстречу. Он крепко прижал её к себе. Так крепко, как только позволяли стены чужого, пусть и гостеприимного дома, и та внутренняя мера, которую он всё ещё старался не нарушать. Поцеловал её в волосы — быстро, жадно, будто только этим прикосновением мог выразить всё, что накопилось в нём за эти дни. — А Петенька ещё спит, — шептала Лёля, не отстраняясь. — А мне надо идти на работу. — Ничего, я тебя провожу, — так же тихо отвечал Кондрат. — Я сегодня освобожусь после обеда, — радостно сообщила она. — Это хорошо, — сразу подхватил Кондрат. — Как освободишься, сразу пойдём в ЗАГС. Лёля подняла на него глаза. Они блестели, лучились таким открытым, искрящимся счастьем, что у Кондрата  душа отозвалась на этот взгляд светлой, почти мальчишеской радостью. Ольга в эту минуту была  лёгкая, воздушная, сияющая изнутри. И вместе с тем — такая живая, такая манящая, что он едва удерживал себя от желания снова притянуть её к себе, забыв и о времени, и о людях, и о всяких приличиях. — Ты не передумал? — весело спросила она. И в этом вопросе не было настоящего страха. Только счастливая игра, только желание ещё раз услышать от него то, что уже было сказано, но всё равно казалось невероятным. — Решение принято, — ответил Кондрат, улыбаясь её веселью, её молодому задору. — Давно и бесповоротно. Зоя Семёновна выглянула из кухни. — Кондрат, раздевайтесь и пойдёмте чай пить. Лёля, не выпуская его руки, сама повела его за собой, как будто теперь уже не могла идти рядом иначе. Они сели за стол. В кухне было тепло, пахло свежим чаем, хлебом, утренней едой и той мирной, домашней жизнью, которая сама по себе уже была счастьем. И тут Лёля, не желая больше удерживать свою радость, выпалила: — Мама, мы сегодня расписываться идём. Зоя Семёновна посмотрела сперва на дочь, потом на Кондрата. Посмотрела долго, внимательно, и в её взгляде было сразу всё: и материнская тревога, и радость за Лёлю, и та глубокая женская печаль, которая даже в самый счастливый час уже думает о разлуке. — Сегодня распишетесь... и молодой муж уедет, — тихо сказала она. Эти слова вырвались у неё сами собой. Не укор, не обида — одна только боль матери, которая уже успела принять счастье дочери и тут же почувствовала, как оно может быть надломлено. Кондрат тотчас поднял голову. — Зоя Семёновна, с вашего позволения, я останусь на неделю. Лёля вскочила, захлопала в ладоши и в каком-то детском, неудержимом порыве радости обняла мать. — Неделя! Ура, неделя! — кричала она. Вся её душа сейчас пела. Светло, полно, широко, как поёт , когда вдруг дали больше счастья, чем оно смело просить. Кондрат смотрел на неё и улыбался. И в эту минуту ему казалось, что всё тяжёлое, всё мутное, всё неразрешённое в его жизни отступило далеко-далеко. Осталось только это утро. Этот тёплый дом. Лёлькины сияющие глаза. Её счастливая несдержанность. И чувство, такое полное, такое ясное, что он уже не сомневался ни в одном своём шаге. Сегодня он женится. И впереди у них будет целая неделя — первая, короткая, драгоценная неделя их общей жизни. Татьяна, присоединившаяся к завтраку, тоже сразу заразилась общей радостью. Её живое, озорное лицо ещё сильнее просветлело, и она, едва успев сесть за стол, уже смотрела то на Лёльку, то на Кондрата с таким откровенным удовольствием, будто это не у сестры, а у неё самой сегодня начиналась новая, счастливая жизнь. На поднявшийся шум в кухню заглянула Екатерина Ивановна. — И чего это вы тут расшумелись? Петеньку разбудите. — Бабуля, мы сегодня в